Неточные совпадения
Он сажал меня на колени себе,
дышал в лицо мое запахом пива, жесткая борода его неприятно колола мне
шею, уши.
Более сотни китайцев брали кули, пуда
в три-четыре, легко и ловко взбрасывали их себе на
шею и мчались во всю мочь на пароход под этим солнцем, когда
дышишь будто огнем.
Я вспомнил про Пимена и послушал дядьки. Я слез с лошади, и, когда я посмотрел, как она носила потными боками, тяжело
дышала ноздрями и помахивала облезшим хвостиком, я понял, что лошади трудно было. А то я думал, что ей было так же весело, как мне. Мне так жалко стало Воронка, что я стал целовать его
в потную
шею и просить у него прощенья за то, что я его бил.
На ночь он уносил рисунок
в дортуар, и однажды, вглядываясь
в эти нежные глаза, следя за линией наклоненной
шеи, он вздрогнул, у него сделалось такое замиранье
в груди, так захватило ему дыханье, что он
в забытьи, с закрытыми глазами и невольным, чуть сдержанным стоном, прижал рисунок обеими руками к тому месту, где было так тяжело
дышать. Стекло хрустнуло и со звоном полетело на пол…
Не глядя, видел, нет, скорее, чувствовал, Александров, как часто и упруго
дышит грудь его дамы
в том месте, над вырезом декольте, где легла на розовом теле нежная тень ложбинки. Заметил он тоже, что, танцуя, она медленно поворачивает
шею то налево, то направо, слегка склоняя голову к плечу. Это ей придавало несколько утомленный вид, но было очень изящно. Не устала ли она?
— Аз есмь! — ответил он, наклоняя свою большую голову с длинными, как у псаломщика, волосами. Его полное лицо добродушно улыбалось, маленькие серые глазки смотрели
в лицо матери ласково и ясно. Он был похож на самовар, — такой же круглый, низенький, с толстой
шеей и короткими руками. Лицо лоснилось и блестело,
дышал он шумно, и
в груди все время что-то булькало, хрипело…
Вынимаем кисеты, закуриваем трубки. За дубовыми кустами, над желтею
шею рожью поднимается темно-синяя туча. Дует
в потное лицо прохладный, бодрящий ветер, стоишь ему навстречу и жадно
дышишь… Ах, хорошо!
Он пошёл, покачиваясь под тяжестью ноши, а Илья шёл сзади, почти упираясь носом
в затылок товарища. И ему чудилось, что кто-то невидимый идёт за ним,
дышит холодом
в его
шею и вот-вот схватит его. Он толкнул товарища
в спину и чуть слышно шепнул ему...
— Проворне, ребята, проворне! — раздался рядом с ним неприятный, хриплый голос. Фома обернулся. Толстый человек с большим животом, стукая
в палубу пристани палкой, смотрел на крючников маленькими глазками. Лицо и
шея у него были облиты потом; он поминутно вытирал его левой рукой и
дышал так тяжело, точно шел
в гору.
Ax!.. я едва
дышу… он всё бежал за мною,
Что если бы он сорвал маску… нет,
Он не узнал меня… да и какой судьбою
Подозревать, что женщина, которой свет
Дивится с завистью,
в пылу самозабвенья
К нему на
шею кинется, моля
Дать ей два сладкие мгновенья,
Не требуя любви, — но только сожаленья,
И дерзко скажет — я твоя!..
Он этой тайны вечно не узнает…
Пускай… я не хочу… но он желает
На память у меня какой-нибудь предмет,
Кольцо… что делать… риск ужасный!
Юрий обхватил ее мягкий стан, приклонил к себе и поцеловал ее
в шею: девственные груди облились румянцем и заволновались, стараясь вырваться из-под упрямой одежды… о, сколько сладострастия
дышало в ее полураскрытых пурпуровых устах! он жадно прилепился к ним, лихорадочная дрожь пробежала по его телу, томный вздох вырвался из груди…
И
в комнатке было тихо; только сонно и ровно
дышала Катя, часы тикали подле нее, и я поворачивалась и шептала слова или крестилась и целовала крест на
шее.
Она прыгнула на него так быстро, что Яков не успел оттолкнуть её, она обняла его за
шею и, с яростной настойчивостью, обжигая кусающими поцелуями, горячо
дыша в глаза,
в рот ему, шептала...
Василий, с налитыми кровью глазами, вытянув вперед
шею, сжал кулаки и
дышал в лицо сына горячим дыханием, смешанным с запахом водки; а Яков откинулся назад и зорко следил угрюмым взглядом за каждым движением отца, готовый отражать удары, наружно спокойный, но — весь
в горячем поту. Между ними была бочка, служившая им столом.
За матерью шел сын, такого же сложения, жирный, уже обрюзглый, с женским складом туловища, одетый
в обтяжку; белокурая и курчавая голова его сидела на толстой белой
шее, точно вставленной
в высокий воротник. Он носил шершавые усики и маленькие бакенбарды. На пухлых руках, без перчаток, было множество колец. На вид ему могло быть от двадцати до тридцати лет. Бескровная белизна лица носила
в себе что-то тайно-порочное, и глаза, зеленоватые и круглые,
дышали особого рода дерзостью.
У отца была белая горячка самовластья, delirium tyranorum, у сына она перешла
в хроническую fievre lente. Павел душил из всех сил Россию и
в четыре года свернул
шею — не России, а себе. Николай затягивает узел исподволь, не торопясь, — сегодня несколько русских
в рудники, завтра несколько поляков, сегодня нет заграничных пасов, завтра закрыты две, три школы… двадцать седьмой год трудится его величество, воздуху нам недостает,
дышать трудно, а он все затягивает — и до сих пор, слава богу, здоров.
Если им обоим случалось нагнуться над альбомом или опереться рядом на перила балкона, следя за пароходом
в море, она всегда жалась к нему своей большой грудью и горячо
дышала ему
в шею, причем завитки ее жестких, курчавых волос щекотали ему щеку.
А между тем, дождавшись, когда она утихла и стала ровно
дышать, он коснулся пальцем ее затылка… подержал
в руке ее толстую косу. Она не слышала… Тогда он стал смелее и погладил ее по
шее.
Исанка виновато и блаженно засмеялась. Он бурно охватил ее за плечи, опрокинул
в сено и стал целовать
в шею,
в плечи,
в грудь. Она больше не противилась, и затихла, и
дышала все тяжелее.
Воротов занимался уж без всякой охоты. Зная, что из занятий не выйдет никакого толку, он дал француженке полную волю, уж ни о чем не спрашивал ее и не перебивал. Она переводила как хотела, по десяти страниц
в один урок, а он не слушал, тяжело
дышал и от нечего делать рассматривал то кудрявую головку, то
шею, то нежные белые руки, вдыхал запах ее платья…
Солдаты молча смотрели. Беспалов метался на земле, грудь тяжело
дышала, как туго работающие мехи. Творилось странное и страшное: красивое, худощавое лицо Беспалова на глазах распухало и раздувалось, распухала и
шея и все тело. Как будто кто-то накачивал его изнутри воздухом. На дне окопа
в тоске ерзало теперь чужое, неуклюже-толстое лицо, глаза исчезли, и только узенькие щелки темнели меж беловатых пузырей вздувшихся век.